MN (![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} klavesin) wrote,@ 2005-11-29 12:08:00 |
|
Командировочные сюжеты
Когда в застоявшийся и накаленный интригами воздух заштатной конторки или НИИ малиновым звоном вплывало слово «командировка», в них начиналась маленькая паника. Любимцы начальства приосанивались, надеясь, что и в очередной раз благосклонный глаз начальника не пройдет мимо них, неудачники на всякий случай тоже принимали внушающий доверие вид, рассчитывая в глубине души на нечаянный подарок судьбы. В командировку хотели все. Особенно в крупные города. Нет, конечно, были какие-то нежелающие, скованные семейными проблемами, состоянием здоровья или бурно развивающейся влюбленностью, но они только подтверждали правило, что в семье не без урода.
Сменить, пусть на короткий срок, замшелость протертого стула и знакомость изученного до мельчайших царапин письменного стола на свободный полет. Что может быть лучше? Бесплатная поездка, небольшой допинг и три-четыре дня свободы от постылых и скучных служебных, а иногда и семейных, обязанностей. Свободное время, всегда выцарапываемое для приятного времяпрепровождения в магазинах, и, наконец, тьфу-тьфу, не сглазить бы, возможность флирта. Мужчины уже по дороге на вокзал прятали, далеко и надежно, обручальные кольца, женщины, напротив, наводили сверх привлекательный макияж. И, ощущая непривычный гон в крови и неясное беспокойство в ответственных и полу ответственных органах, народ улетал, уезжал, уплывал в командировку, взрывая привычность буден.
Но совсем не так было там, где командировка была просто продолжением обычной деятельности, но в другом городе. С тем же самым занудным будильником по утрам, проходной, но чужого предприятия, толкотне в столовке с непривычным, а иногда и иноязычным народом, пустотой и тоской выходных дней. Когда каждый командированный в любую минуту дня или ночи мог прорапортовать, сколько дней он уже находится в командировке, и сколько дней ему еще осталось до возвращения в Баку.
Эти командировки остаются в памяти серой чередой унылых дней, и лишь некоторые яркие, смешные или грустные моменты, как сюжеты киноальманаха, всплывают в памяти.
Газета
Скука командировочного житья. Гостиничный номер на восемь человек, туалет на этаже, платный душ где-то в подвале. Телевизор в холле. И тоска. Нет книг. Нет журналов. То есть, что-то имеется, но все, залапанное и замусоленное до последней степени, передается из рук в руки. Зато есть газеты. Прелестные газеты периода махрового застоя. Когда передовица центрального органа перепечатывается всеми республиканскими газетенками, да и читать в ней есть от силы пара статеек, и то, если сильно повезет. Но чем-то занять себя надо. И Бригадир сидит на стуле на балкончике, развернув полотнище газеты, и глядит наружу. Ему кажется, что с развернутой газетой в руках он выглядит солиднее. Если он просто будет пялиться с балкона, то это можно расценить как безделье, отдых и праздное ничегонеделание. А с газетой в руках он, можно сказать, повышает свой интеллектуальный уровень.
Кто-то вопит:
-Бригадир, дай газету!
-Ты, что не видишь, читаю, - отвечает Бригадир и продолжает пялиться поверх газеты.
Этот разговор происходит уже в третий раз. Бригадир, сидя спиной к комнате, не видит, что ребята подыхают со смеху, наблюдая за его действиями. Наконец Шустряк, которому надоело просить газету, да она ему, собственно, была не нужна, решил отомстить.
Наблюдая за молодой мамашей в соблазнительной мини-юбке, резвящейся со своим малышом внизу в скверике, Бригадир шевелит носом и говорит:
- Ребята, вы запах дыма не чувствуете?
Из-за спины доносится невразумительное отрицательное мычание. Бригадир опять шевелит носом и говорит:
- Да нет, точно дымом пахнет, как будто из комнаты тянет.
Он начинает складывать газету, чтобы отложить ее в сторону, и видит, что, собственно, дымом тянет от его газеты. А, точнее, от того, что от нее осталось. А еще точнее, от того, что сейчас догорает на полу балкона. С воплем отпрыгнув в сторону, он чуть не наступает на умирающего от хохота Шустряка с зажигалкой в руке, который ползком подобрался к великому читателю и поджег ему газету.
Фонарный столб
В городе Николаеве, как и в любом городе Советского Союза, была Советская улица. С точки зрения молодых командированных обормотов она была очень хорошо сориентирована. Советская тянулась с востока на запад, и заходящее солнышко великолепно просвечивало юбки, платья и сарафаны гуляющих по этой улице дам. Подобное зрелище, усугубленное горячим восточным темпераментом и любовью местных дам к тончайшим марлевым платьям, делало прогулку незабываемым зрелищем.
Обычно стайка бакинцев начинала неспешную прогулку с запада на восток. Солнце было за спиной, встречные женщины выглядели обычно, и, неспешно идя на восток, народ предвкушал все прелести обратной дороги, когда низкое закатное солнце своими рентгеновскими лучами обратит почти в ничто все женские старания прикрыть недостатки фигуры, и можно будет лениво рассматривать богатство ножек и фигур и перепроверять первое впечатление, осматривая заинтересовавший объект с непрозрачной стороны. Обычно это проделывалось со встречными дамами, и у некоторых эта процедура вошла почти в привычку. Осмотр спереди, период ожидания, пока объект пройдет мимо, осмотр с другой стороны.
Но плохие привычки до хорошего не доводят. Болтаясь как-то по Советской, группа гуляющих бакинцев была остановлена резко возникшим гудящим звуком. Как будто кто-то ударил чем-то твердым по пустотелому металлическому предмету. А, скорее, даже чугунному, потому что звук слегка напоминал колокольный гул. Гул затихал, оставляя пространство ругательствам на двух языках. Оглянувшись, народ увидел матерящегося Бригадира, стоящего около чугунного фонарного столба. Нескольких секунд хватило, чтобы понять, что это именно он играл в колокол со столбом. Ну, бывает, ну, налетел человек на столб. Смешно. Чуть-чуть. Но когда народ увидел, что Бригадир держится не за лоб, а за затылок, стало смешно не чуть-чуть.
Бригадира подвела привычка. Оглядев встречную девушку спереди, он решил обозреть ее и с другой, гораздо более привлекательной, «прозрачной» стороны, и, продолжая идти назад лицом и вперед затылком, совершенно забыл о столбе.
Рыба в перце
После жаркого и сумасшедшего дня, проведенного в шхерах строящегося авианосца, Кучерявый и Дылда решили отдохнуть. Выйдя с завода и технично отколовшись от остальных, они прикинули свои скромные ресурсы на отдых и решили, что на две-три бутылки сухача им хватит. В винном отделе стояла длинная, матерящаяся очередь, тянувшая руки за дешевым крепленым винищем, но наши герои, как истинные бакинцы, подошли к другому отделу, где, грустя, стояла продавщица непопулярных среди местного народа коньяков и сухих вин. К нечаянной радости собирающихся отдохнуть, на полке, вместо ожидаемого болгарского, стоял вполне отечественный и значительно более дешевый сухач. И поэтому автоматически бутылок стало четыре. В соседнем гастрономе на закуску была куплена очень вкусная рыбка горячего копчения, элегантно спрессованная и упакованная в сеточку.
Отдыхали в гостиничном номере Кучерявого. К счастью, никого из остальных шести сожителей еще или уже не было, и выпивон начался. Собственно, никто не посмел бы назвать это вульгарным выпивоном. Два интеллигентных человека ели рыбу, запивая ее легким белым вином, говорили красивые тосты и беседовали. А то, что рыбки было не очень много, что она лежала на куске газеты, и ели ее в связи с отсутствием вилок руками - это все привычные трудности командировочного быта. К завершению ужина, когда уже три из четырех бутылок перекочевали в пустом виде под стол, запас тостов и производственных тем был почти исчерпан, а разговор перекатился на семейные дела, в номер ввалился сосед. Втянул носом воздух, с завистью покосился на бутылку и плюхнулся в койку. А поскольку делать ему было совершенно нечего, он развлекался, слушая истории, рассказываемые двумя друзьями.
Недовольный этим нарушением беседы и ощущая необыкновенный прилив лингвистических способностей, вызванный употреблением молдавского вина, Кучерявый предложил Дылде перейти на азербайджанский. Надо заметить, что Дылда довольно уверенно говорил на нем, а Кучерявый, в общем и целом понимая направление беседы на этом языке, совершенно спокойно понимал азербайджанский в исполнении Дылды. И беседа, сводившаяся в основном к монологу Дылды, потекла на певучем языке, непривычном уху прислушивающегося.
Беседа постепенно иссякала, пепельница переполнилась окурками, и собеседники задумчиво стали стряхивать пепел на немаленький кусочек рыбки, оставшийся от ужина. Когда и последняя бутылка перекочевала под стол, друзья решили пойти пить чай к коридорной. Скучающая коридорная, подкреплявшаяся отварной картошкой в мундире, пообещала сделать чай через пару минут. Кучерявый, скользнув глазами по книге, разложенной перед ней, с удивлением обнаружил, что это учебник французского, и, ведомый тем же приливом лингвистических способностей, что заставил его переключиться на азербайджанский, решил поговорить с ней на французском. Правда, по ходу беседы, он был искренне удивлен количеством азербайджанских слов, внедрившихся в его нетвердую речь, но беседа продолжалась, ко взаимному удовольствию. Дылда, обративший внимание на скромную трапезу коридорной, сказал: «О, а у нас рыбка осталась, мы вас сейчас угостим», - и рванул в номер. Вернулся он с куском газеты в руках, на которой лежала злополучная рыба, обсыпанная пеплом. Кучерявый застыл с разинутым ртом, поскольку хорошо помнил, как перед уходом Дылда завернул рыбку в газету и швырнул ее в мусорную корзину.
Коридорная радостно поблагодарила и присмотрелась:
-А в чем это она у вас? В перчике? - и потащила ее в рот.
А ведь и вправду рыба в пепле выглядела весьма аппетитно, напоминая какое-то экзотически-восточное блюдо, в котором уже готовую рыбку щедро обсыпали черным молотым перцем.
Когда в застоявшийся и накаленный интригами воздух заштатной конторки или НИИ малиновым звоном вплывало слово «командировка», в них начиналась маленькая паника. Любимцы начальства приосанивались, надеясь, что и в очередной раз благосклонный глаз начальника не пройдет мимо них, неудачники на всякий случай тоже принимали внушающий доверие вид, рассчитывая в глубине души на нечаянный подарок судьбы. В командировку хотели все. Особенно в крупные города. Нет, конечно, были какие-то нежелающие, скованные семейными проблемами, состоянием здоровья или бурно развивающейся влюбленностью, но они только подтверждали правило, что в семье не без урода.
Сменить, пусть на короткий срок, замшелость протертого стула и знакомость изученного до мельчайших царапин письменного стола на свободный полет. Что может быть лучше? Бесплатная поездка, небольшой допинг и три-четыре дня свободы от постылых и скучных служебных, а иногда и семейных, обязанностей. Свободное время, всегда выцарапываемое для приятного времяпрепровождения в магазинах, и, наконец, тьфу-тьфу, не сглазить бы, возможность флирта. Мужчины уже по дороге на вокзал прятали, далеко и надежно, обручальные кольца, женщины, напротив, наводили сверх привлекательный макияж. И, ощущая непривычный гон в крови и неясное беспокойство в ответственных и полу ответственных органах, народ улетал, уезжал, уплывал в командировку, взрывая привычность буден.
Но совсем не так было там, где командировка была просто продолжением обычной деятельности, но в другом городе. С тем же самым занудным будильником по утрам, проходной, но чужого предприятия, толкотне в столовке с непривычным, а иногда и иноязычным народом, пустотой и тоской выходных дней. Когда каждый командированный в любую минуту дня или ночи мог прорапортовать, сколько дней он уже находится в командировке, и сколько дней ему еще осталось до возвращения в Баку.
Эти командировки остаются в памяти серой чередой унылых дней, и лишь некоторые яркие, смешные или грустные моменты, как сюжеты киноальманаха, всплывают в памяти.
Газета
Скука командировочного житья. Гостиничный номер на восемь человек, туалет на этаже, платный душ где-то в подвале. Телевизор в холле. И тоска. Нет книг. Нет журналов. То есть, что-то имеется, но все, залапанное и замусоленное до последней степени, передается из рук в руки. Зато есть газеты. Прелестные газеты периода махрового застоя. Когда передовица центрального органа перепечатывается всеми республиканскими газетенками, да и читать в ней есть от силы пара статеек, и то, если сильно повезет. Но чем-то занять себя надо. И Бригадир сидит на стуле на балкончике, развернув полотнище газеты, и глядит наружу. Ему кажется, что с развернутой газетой в руках он выглядит солиднее. Если он просто будет пялиться с балкона, то это можно расценить как безделье, отдых и праздное ничегонеделание. А с газетой в руках он, можно сказать, повышает свой интеллектуальный уровень.
Кто-то вопит:
-Бригадир, дай газету!
-Ты, что не видишь, читаю, - отвечает Бригадир и продолжает пялиться поверх газеты.
Этот разговор происходит уже в третий раз. Бригадир, сидя спиной к комнате, не видит, что ребята подыхают со смеху, наблюдая за его действиями. Наконец Шустряк, которому надоело просить газету, да она ему, собственно, была не нужна, решил отомстить.
Наблюдая за молодой мамашей в соблазнительной мини-юбке, резвящейся со своим малышом внизу в скверике, Бригадир шевелит носом и говорит:
- Ребята, вы запах дыма не чувствуете?
Из-за спины доносится невразумительное отрицательное мычание. Бригадир опять шевелит носом и говорит:
- Да нет, точно дымом пахнет, как будто из комнаты тянет.
Он начинает складывать газету, чтобы отложить ее в сторону, и видит, что, собственно, дымом тянет от его газеты. А, точнее, от того, что от нее осталось. А еще точнее, от того, что сейчас догорает на полу балкона. С воплем отпрыгнув в сторону, он чуть не наступает на умирающего от хохота Шустряка с зажигалкой в руке, который ползком подобрался к великому читателю и поджег ему газету.
Фонарный столб
В городе Николаеве, как и в любом городе Советского Союза, была Советская улица. С точки зрения молодых командированных обормотов она была очень хорошо сориентирована. Советская тянулась с востока на запад, и заходящее солнышко великолепно просвечивало юбки, платья и сарафаны гуляющих по этой улице дам. Подобное зрелище, усугубленное горячим восточным темпераментом и любовью местных дам к тончайшим марлевым платьям, делало прогулку незабываемым зрелищем.
Обычно стайка бакинцев начинала неспешную прогулку с запада на восток. Солнце было за спиной, встречные женщины выглядели обычно, и, неспешно идя на восток, народ предвкушал все прелести обратной дороги, когда низкое закатное солнце своими рентгеновскими лучами обратит почти в ничто все женские старания прикрыть недостатки фигуры, и можно будет лениво рассматривать богатство ножек и фигур и перепроверять первое впечатление, осматривая заинтересовавший объект с непрозрачной стороны. Обычно это проделывалось со встречными дамами, и у некоторых эта процедура вошла почти в привычку. Осмотр спереди, период ожидания, пока объект пройдет мимо, осмотр с другой стороны.
Но плохие привычки до хорошего не доводят. Болтаясь как-то по Советской, группа гуляющих бакинцев была остановлена резко возникшим гудящим звуком. Как будто кто-то ударил чем-то твердым по пустотелому металлическому предмету. А, скорее, даже чугунному, потому что звук слегка напоминал колокольный гул. Гул затихал, оставляя пространство ругательствам на двух языках. Оглянувшись, народ увидел матерящегося Бригадира, стоящего около чугунного фонарного столба. Нескольких секунд хватило, чтобы понять, что это именно он играл в колокол со столбом. Ну, бывает, ну, налетел человек на столб. Смешно. Чуть-чуть. Но когда народ увидел, что Бригадир держится не за лоб, а за затылок, стало смешно не чуть-чуть.
Бригадира подвела привычка. Оглядев встречную девушку спереди, он решил обозреть ее и с другой, гораздо более привлекательной, «прозрачной» стороны, и, продолжая идти назад лицом и вперед затылком, совершенно забыл о столбе.
Рыба в перце
После жаркого и сумасшедшего дня, проведенного в шхерах строящегося авианосца, Кучерявый и Дылда решили отдохнуть. Выйдя с завода и технично отколовшись от остальных, они прикинули свои скромные ресурсы на отдых и решили, что на две-три бутылки сухача им хватит. В винном отделе стояла длинная, матерящаяся очередь, тянувшая руки за дешевым крепленым винищем, но наши герои, как истинные бакинцы, подошли к другому отделу, где, грустя, стояла продавщица непопулярных среди местного народа коньяков и сухих вин. К нечаянной радости собирающихся отдохнуть, на полке, вместо ожидаемого болгарского, стоял вполне отечественный и значительно более дешевый сухач. И поэтому автоматически бутылок стало четыре. В соседнем гастрономе на закуску была куплена очень вкусная рыбка горячего копчения, элегантно спрессованная и упакованная в сеточку.
Отдыхали в гостиничном номере Кучерявого. К счастью, никого из остальных шести сожителей еще или уже не было, и выпивон начался. Собственно, никто не посмел бы назвать это вульгарным выпивоном. Два интеллигентных человека ели рыбу, запивая ее легким белым вином, говорили красивые тосты и беседовали. А то, что рыбки было не очень много, что она лежала на куске газеты, и ели ее в связи с отсутствием вилок руками - это все привычные трудности командировочного быта. К завершению ужина, когда уже три из четырех бутылок перекочевали в пустом виде под стол, запас тостов и производственных тем был почти исчерпан, а разговор перекатился на семейные дела, в номер ввалился сосед. Втянул носом воздух, с завистью покосился на бутылку и плюхнулся в койку. А поскольку делать ему было совершенно нечего, он развлекался, слушая истории, рассказываемые двумя друзьями.
Недовольный этим нарушением беседы и ощущая необыкновенный прилив лингвистических способностей, вызванный употреблением молдавского вина, Кучерявый предложил Дылде перейти на азербайджанский. Надо заметить, что Дылда довольно уверенно говорил на нем, а Кучерявый, в общем и целом понимая направление беседы на этом языке, совершенно спокойно понимал азербайджанский в исполнении Дылды. И беседа, сводившаяся в основном к монологу Дылды, потекла на певучем языке, непривычном уху прислушивающегося.
Беседа постепенно иссякала, пепельница переполнилась окурками, и собеседники задумчиво стали стряхивать пепел на немаленький кусочек рыбки, оставшийся от ужина. Когда и последняя бутылка перекочевала под стол, друзья решили пойти пить чай к коридорной. Скучающая коридорная, подкреплявшаяся отварной картошкой в мундире, пообещала сделать чай через пару минут. Кучерявый, скользнув глазами по книге, разложенной перед ней, с удивлением обнаружил, что это учебник французского, и, ведомый тем же приливом лингвистических способностей, что заставил его переключиться на азербайджанский, решил поговорить с ней на французском. Правда, по ходу беседы, он был искренне удивлен количеством азербайджанских слов, внедрившихся в его нетвердую речь, но беседа продолжалась, ко взаимному удовольствию. Дылда, обративший внимание на скромную трапезу коридорной, сказал: «О, а у нас рыбка осталась, мы вас сейчас угостим», - и рванул в номер. Вернулся он с куском газеты в руках, на которой лежала злополучная рыба, обсыпанная пеплом. Кучерявый застыл с разинутым ртом, поскольку хорошо помнил, как перед уходом Дылда завернул рыбку в газету и швырнул ее в мусорную корзину.
Коридорная радостно поблагодарила и присмотрелась:
-А в чем это она у вас? В перчике? - и потащила ее в рот.
А ведь и вправду рыба в пепле выглядела весьма аппетитно, напоминая какое-то экзотически-восточное блюдо, в котором уже готовую рыбку щедро обсыпали черным молотым перцем.
