MN (![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} klavesin) wrote,@ 2005-12-15 09:30:00 |
|
Двадцать копеек на хлеб, пять на трольчик.
Который раз, в муках облекая в слова какое-то свое воспоминание, задумываюсь о несовершенстве нашего языка, или, скорее, о нашем неумении точно соотнести явление и слово. Ну, как можно тяжелый, брюзгливый и наглый звук, оповещающий о начале уроков, сравнить с нежным, поющим, летящим звуком, издаваемым этим же шумливым устройством, но в конце учебного дня?
Первый рычал: "Порядок и равнение", второй пел: "Свобода и расхлябанность". Первый орал: "Мы-ысли пря-ачь! Мысль влево, мысль вправо считается преступлением! Проверку отсутствия мыслей... наачи-най!", второй шептал: "Все, миленький, все... До утра ты теперь хозяин своим мыслям...". Первый наставлял: "Ваша жизнь подчинена правилам!!", а второй ехидничал: "Ну, и куда я вас сейчас пошлю, с вашими правилами?". И вот слыша все это многообразие тем и интонаций, и то и другое называть "школьный звонок"? Я не согласен. И в мыслях моих почему-то есть место только для финального звонка, в отличие от его утреннего собрата.
Разве можно забыть всю тягость последних минут перед концом уроков? Когда сидеть на месте уже совершенно невозможно, когда уже смертельно надоела дурацкая парта, выкрашенная дебильной краской, прилипающей ко всему, чему только можно, когда незаметно сложены книги и тетрадки в портфель, и все, у кого есть часы, словом, дети из состоятельных семей, пристально смотрят на секундную стрелку. Время звонка изучено до секунд, и задержки воспринимаются как покушение на свободу, а опережение на пару секунд - как подарок судьбы... И вот песнь Свободы! Последние, труднопереносимые школьные условности, прощание педагога, его торжественный выход из класса и... весь мир, до этого ограниченный стенами тесной классной комнаты, у твоих ног и ты, пусть на короткое время, совершенно счастлив...
Мы вылетали из дверей нашей старенькой, еще довоенной постройки, школы и буйной ватагой устремлялись к свободе. Всклокоченные, орущие, лупящие друг друга портфелями, мы производили, возможно, пугающие впечатление. Но вдумчивый человек понял бы, что он видит перед собой не бесящихся школяров, а людей, только что получивших право на вступление в Братство Свободных людей. И мы неслись к свободе. Путей к ней было несколько, но чаще всего мы шли по улице названной в честь то ли великого драматурга, то ли прикованного к постели коммуниста, без всякого уважения к первоисточнику, именуемой на нашем грубом и циничном языке улицей ОстУровского. И чем дальше мы уходили от школы, тем малочисленнее становились наши ряды, тем меньше становилось братство счастливых и свободных. Часть оболтусов, живущая недалеко, иногда даже сделав крюк, чтобы подольше побыть в компании Свободных Людей, расползалась по своим дворам, и оставалось только несколько самых стойких, которым еще предстояла долгая дорога домой. Одурев от ощущения свободы, мы неслись вниз, и, пролетев через пассажик, вылетали к ЦУМу. Пройдя по его забитыми туземными товарами отделам, скоро достигали цели своего движения - маленькой лестницы напротив кинотеатра Араз, ведущей в скверик с полу приличным названием Парапет. Нет, простите, конечно же, у него было Высокое Имя - Сад им. Карла Маркса, но кроме как на вывесках автобусов и редких картах города он так нигде не фигурировал. Для бакинцев он был Парапетом, называемым так в честь каменной балюстрады, опоясывающей весь сквер.
Тот Парапет, еще не сменивший своей сущности, и не превратившийся в некий мемориал фонтану, был обычным, уютным и зеленым бакинским сквериком, обнесенным невысокой чугунной оградой. Здесь зимой были елки, а летом можно было посидеть в ресторанчике "Мяхсул" напротив большого магазина «Минеральные воды». Купить, даже в двух местах, газеты, заправить зажигалку и стержень для шариковой ручки, проявить и напечатать фотопленку, взвеситься и попить газировки из автомата, или получить молочный коктейль из окошка с вечно недовольной продавщицей.
Наше стремительное погружения в центр города, кроме простого выброса энергии, имело еще две цели - добраться до остановки автобусов рядом с Парапетом и покутить. Безусловно, уехать домой можно было и с остановок более близких к школе, но тогда ощущение причастности к сообществу Свободных Людей было бы намного короче, да и возможностей кутежа там было несравнимо меньше…
Кутеж был совсем не каждодневным. Он требовал Больших Денег-15-20 коп, и их откуда-то надо было изыскать. Мы шарили по карманам и выволакивали свои скудные диканы и лабазники (10 и 20-коп монетки), реже бумажные рубчики. Не помню, у кого как, но у меня, большей частью, деньги были казенными и целевыми. Чаще всего предназначались на покупку хлеба, иногда еще на какие-то надобности, и надо было извернуться, сэкономить и определиться с финансами. И начиналась торговля с самим собой. Я бормотал себе под нос "двадцать копеек на хлеб, пять на трольчик", и перекладывал эти деньги в отдельный карман. ( Бедные мои родители! Выделяя ежедневно некую сумму на завтрак, дорогу и хоз. нужды, из-за обжоры сына они были вынуждены есть вместо белого батона серый двадцатикопеечный чурек. Хотя, без всяких оправданий своему обжорству, я и по сю пору считаю его самым вкусным из всего многообразия хлебов Баку). И, если остаток денег позволял, начинался Кутеж. Каждый, в соответствии с имеющимися у него фондами, покупал два или три пятикопеечных пирожка "Собачья Радость" и гордо швырнув оставшийся пятак в мокрый лоток водяного ларька, получал бокал с двойным сиропом...
О, эти несравненные пирожки "Собачья радость"! Во скольких городах Советского Союза искал я вас. И нигде не находил. То ли тесто было особое, то ли начинка чем-то отличалась. Для людей, далеких от изысков кулинарии, должен разъяснить, что начинка пирожков "Собачья радость" состояла из ливера, то бишь из той непонятной смеси, которая в русской простонародной традиции называлась " ухо – горло – нос – сиська – писька - хвост ". А может все дело в том, что у нас какой-то из ингредиентов был особенный? Чисто бакинский? Не знаю. Но вкус их помню до сих пор, и до сих пор ищу...
Я не могу сказать, что мы умирали от голода. Мне кажется, что само по себе стояние около тележки, из которой поднимался душистый пар в любую погоду, было просто маленьким, но очень приятным штрихом в ощущении радости. И, по-моему, именно тогда, держа в руке пирожки, завернутые в серую оберточную бумагу, мгновенно потемневшую от их жира, и оттеняя их несравненный вкус глотками газировки с сиропом, мы ощущали полнейшее счастье освобождения от школы.
А мое бормотание "двадцать копеек на хлеб, пять на трольчик", вышло мне боком. Ещё долгие годы при любых расплатах и расчетах, когда в кругу друзей из карманов вытягивались деньги, чтобы за что-то заплатить, хор хохочущих голосов орал: " А двадцать копеек на хлеб и пять на трольчик оставил?". И я послушно откладывал их в сторону...
Который раз, в муках облекая в слова какое-то свое воспоминание, задумываюсь о несовершенстве нашего языка, или, скорее, о нашем неумении точно соотнести явление и слово. Ну, как можно тяжелый, брюзгливый и наглый звук, оповещающий о начале уроков, сравнить с нежным, поющим, летящим звуком, издаваемым этим же шумливым устройством, но в конце учебного дня?
Первый рычал: "Порядок и равнение", второй пел: "Свобода и расхлябанность". Первый орал: "Мы-ысли пря-ачь! Мысль влево, мысль вправо считается преступлением! Проверку отсутствия мыслей... наачи-най!", второй шептал: "Все, миленький, все... До утра ты теперь хозяин своим мыслям...". Первый наставлял: "Ваша жизнь подчинена правилам!!", а второй ехидничал: "Ну, и куда я вас сейчас пошлю, с вашими правилами?". И вот слыша все это многообразие тем и интонаций, и то и другое называть "школьный звонок"? Я не согласен. И в мыслях моих почему-то есть место только для финального звонка, в отличие от его утреннего собрата.
Разве можно забыть всю тягость последних минут перед концом уроков? Когда сидеть на месте уже совершенно невозможно, когда уже смертельно надоела дурацкая парта, выкрашенная дебильной краской, прилипающей ко всему, чему только можно, когда незаметно сложены книги и тетрадки в портфель, и все, у кого есть часы, словом, дети из состоятельных семей, пристально смотрят на секундную стрелку. Время звонка изучено до секунд, и задержки воспринимаются как покушение на свободу, а опережение на пару секунд - как подарок судьбы... И вот песнь Свободы! Последние, труднопереносимые школьные условности, прощание педагога, его торжественный выход из класса и... весь мир, до этого ограниченный стенами тесной классной комнаты, у твоих ног и ты, пусть на короткое время, совершенно счастлив...
Мы вылетали из дверей нашей старенькой, еще довоенной постройки, школы и буйной ватагой устремлялись к свободе. Всклокоченные, орущие, лупящие друг друга портфелями, мы производили, возможно, пугающие впечатление. Но вдумчивый человек понял бы, что он видит перед собой не бесящихся школяров, а людей, только что получивших право на вступление в Братство Свободных людей. И мы неслись к свободе. Путей к ней было несколько, но чаще всего мы шли по улице названной в честь то ли великого драматурга, то ли прикованного к постели коммуниста, без всякого уважения к первоисточнику, именуемой на нашем грубом и циничном языке улицей ОстУровского. И чем дальше мы уходили от школы, тем малочисленнее становились наши ряды, тем меньше становилось братство счастливых и свободных. Часть оболтусов, живущая недалеко, иногда даже сделав крюк, чтобы подольше побыть в компании Свободных Людей, расползалась по своим дворам, и оставалось только несколько самых стойких, которым еще предстояла долгая дорога домой. Одурев от ощущения свободы, мы неслись вниз, и, пролетев через пассажик, вылетали к ЦУМу. Пройдя по его забитыми туземными товарами отделам, скоро достигали цели своего движения - маленькой лестницы напротив кинотеатра Араз, ведущей в скверик с полу приличным названием Парапет. Нет, простите, конечно же, у него было Высокое Имя - Сад им. Карла Маркса, но кроме как на вывесках автобусов и редких картах города он так нигде не фигурировал. Для бакинцев он был Парапетом, называемым так в честь каменной балюстрады, опоясывающей весь сквер.
Тот Парапет, еще не сменивший своей сущности, и не превратившийся в некий мемориал фонтану, был обычным, уютным и зеленым бакинским сквериком, обнесенным невысокой чугунной оградой. Здесь зимой были елки, а летом можно было посидеть в ресторанчике "Мяхсул" напротив большого магазина «Минеральные воды». Купить, даже в двух местах, газеты, заправить зажигалку и стержень для шариковой ручки, проявить и напечатать фотопленку, взвеситься и попить газировки из автомата, или получить молочный коктейль из окошка с вечно недовольной продавщицей.
Наше стремительное погружения в центр города, кроме простого выброса энергии, имело еще две цели - добраться до остановки автобусов рядом с Парапетом и покутить. Безусловно, уехать домой можно было и с остановок более близких к школе, но тогда ощущение причастности к сообществу Свободных Людей было бы намного короче, да и возможностей кутежа там было несравнимо меньше…
Кутеж был совсем не каждодневным. Он требовал Больших Денег-15-20 коп, и их откуда-то надо было изыскать. Мы шарили по карманам и выволакивали свои скудные диканы и лабазники (10 и 20-коп монетки), реже бумажные рубчики. Не помню, у кого как, но у меня, большей частью, деньги были казенными и целевыми. Чаще всего предназначались на покупку хлеба, иногда еще на какие-то надобности, и надо было извернуться, сэкономить и определиться с финансами. И начиналась торговля с самим собой. Я бормотал себе под нос "двадцать копеек на хлеб, пять на трольчик", и перекладывал эти деньги в отдельный карман. ( Бедные мои родители! Выделяя ежедневно некую сумму на завтрак, дорогу и хоз. нужды, из-за обжоры сына они были вынуждены есть вместо белого батона серый двадцатикопеечный чурек. Хотя, без всяких оправданий своему обжорству, я и по сю пору считаю его самым вкусным из всего многообразия хлебов Баку). И, если остаток денег позволял, начинался Кутеж. Каждый, в соответствии с имеющимися у него фондами, покупал два или три пятикопеечных пирожка "Собачья Радость" и гордо швырнув оставшийся пятак в мокрый лоток водяного ларька, получал бокал с двойным сиропом...
О, эти несравненные пирожки "Собачья радость"! Во скольких городах Советского Союза искал я вас. И нигде не находил. То ли тесто было особое, то ли начинка чем-то отличалась. Для людей, далеких от изысков кулинарии, должен разъяснить, что начинка пирожков "Собачья радость" состояла из ливера, то бишь из той непонятной смеси, которая в русской простонародной традиции называлась " ухо – горло – нос – сиська – писька - хвост ". А может все дело в том, что у нас какой-то из ингредиентов был особенный? Чисто бакинский? Не знаю. Но вкус их помню до сих пор, и до сих пор ищу...
Я не могу сказать, что мы умирали от голода. Мне кажется, что само по себе стояние около тележки, из которой поднимался душистый пар в любую погоду, было просто маленьким, но очень приятным штрихом в ощущении радости. И, по-моему, именно тогда, держа в руке пирожки, завернутые в серую оберточную бумагу, мгновенно потемневшую от их жира, и оттеняя их несравненный вкус глотками газировки с сиропом, мы ощущали полнейшее счастье освобождения от школы.
А мое бормотание "двадцать копеек на хлеб, пять на трольчик", вышло мне боком. Ещё долгие годы при любых расплатах и расчетах, когда в кругу друзей из карманов вытягивались деньги, чтобы за что-то заплатить, хор хохочущих голосов орал: " А двадцать копеек на хлеб и пять на трольчик оставил?". И я послушно откладывал их в сторону...
